Михаил Блюменкранц. Дух небытия на перепутье истории
«Есть, например, здесь один такой, который совсем разложился, но раз в недель шесть он все еще бормочет одно словцо, конечно, бессмысленное, про какой-то бобок: «Бобок, бобок», но и в нем, значит, жизнь все еще теплится незаметною искрой...»
Ф.М. Достоевский. «Бобок»
«Не надо бояться будущего, даже если оно окажется светлым»
Житейская мудрость
Кажется, нет более важной задачи для думающего человека, чем попытаться осмыслить бытие и время, в котором мы сегодня живем. Говоря «мы», я имею в виду и все человечество в целом, и бывшую общность, которая именовалась «советский народ». О ней и речь, так как наряду с универсальными особенностями сегодняшней исторической ситуации, эта бывшая историческая общность переживает и свои, во многом уникальные проблемы.
Уже наступил десятилетний юбилей с начала того периода нашей жизни, который именуется перестpоечным временем. Для истории десять лет – срок ничтожный. Чтобы говорить об исторических закономерностях, считал Кант, нужны иные масштабы - масштабы тысячелетий. И все же можно хотя бы для самого себя попытаться подвести некоторые итоги.
Мы получили долгожданную возможность без оглядки на органы и их стукачей говорить все, что думаем, но под угрозой оказалась сама способность думать. Духовно жаждущие, просиживавшие ночи напролет над там- или самиздатными текстами Бердява или Федотова, хранившие крамольные, с точки зрения властей, стихи и прозу, с риском обыска и, возможно, ареста, передававшие их по кругу друзьям как глоток свежего воздуха в астматическом мире, теперь получили свободный доступ к некогда закрытым источникам, но сама жажда пропала. И бывшие Несторы, старательные переписчики потаенных страниц, сыто и равнодушно поглядывают на когда-то вожделенные тексты в красочных глянцевых обложках, пылящиеся на полках государственных и коммерческих магазинов.
«Пожар в публичном доме во время наводнения», - так характеризовал свое время незадолго до Октябрьской революции 1917 года один из персонажей известного советского писателя. Сегодня пожар и наводнение еще продолжаются, но, похоже, что вдобавок прорвало и канализацию.
Мы продолжаем жить в лагере, только из зоны для политических нас перевели в зону для уголовников, и из-под власти КПГБ мы благополучно угодили под власть паханов. Поэтому лагерная присказка «век свободы не видать» как нельзя лучше определяет основную тенденцию нашего времени для отдельно взятой страны.
Немецкий историк Ранке писал о том, что каждая эпоха по-своему обращена к Богу. Следует добавить, что и к дьяволу тоже. Как известно, дьявол – логик и непревзойденный мастер подмен. Золотые червонцы, ослепляющие своим блеском, превращаются в руках в кучу жухлой листвы.
Но подмены не просто навязываются извне. Искус подмен созревает в глубине нашей души, и когда наша воля говорит им «да», в этот момент совершается сделка с темной силой, последствия которой – сужение сферы нашего бытия, и тем самым увеличение сферы небытия в мироздании. Наша душа обрастает «шагреневой кожей», и неутолимая жажда жизни зачастую оборачивается торжеством распада и смерти.
«Скажите... каким это образом мы здесь говорим? Ведь мы умерли, а между тем говорим, как будто и движемся, а между тем и не говорим и не движемся? Что за фокусы?» Так беседуют на кладбище покойники, персонажи рассказа
Ф.М. Достоевского «Бобок». Почти 70 лет жили мы в царстве Великого Инквизитора, осчастливившего-таки миллионы младенцев на свой инквизиторский лад. Идеалы Шигалева стали нашим моральным кодексом и эталоном социальной справедливости: «все рабы и в рабстве своем равны». Похоже, наступает время сбыться и другим предвиденьям нашего уж очень «жестокого таланта». Герои «Бобка» - мертвецы, в распоряжении которых есть еще два – три месяца до тех пор, пока сознание еще не угасло, и «жизнь продолжается как бы по инерции». Этот последний период краткого посмертного существования необычайно важен, он имеет глубокий метафизический смысл. «Ну, как же вот я не имею обоняния, а слышу вонь?» - интересуется один из новопреставленных. «Старожил» здешних мест, надворный советник Лебезятников с готовностью разъясняет, что «тут вонь слышится, так сказать, нравственная, хе-хе! Вонь будто бы души, чтоб в два-три этих месяца успеть спохватиться... и что это, так сказать, последнее милосердие». Обрадованные неожиданным даром судьбы покойники решают тут же «устроить жизнь на новых и уже разумных началах». «Я предлагаю провести эти два месяца как можно приятнее, - призывает барон Клиневич. – Господа, Я предлагаю ничего не стыдиться». – «Долой веревки, и проживем это время в самой бесстыдной правде, - дружно подхватывают остальные покойники. – Заголимся и обнажимся». - «Обнажимся, обнажимся», закричали все голоса».
Я не могу отделаться от впечатления, что жутковатая апокалиптическая притча Достоевского сегодня стала нашей реальностью. Мы заверчены в какой-то чудовищный карнавал, где шествие ряженых словно сошло на улицы с полотен Босха. От него не укрыться. Оно врывается к тебе в дом с телеэкрана безумием политических масок, липким идиотизмом рекламы, дебилизированными ахиллами и проституированными андромахами маразматирующей американской кино-мечты, оглушает пошлым убожеством иллюстрированных журналов и скандальных газет, блатной удалью музыкальных шлягеров, мусорным ветром, разносящим нестерпимую вонь времени по всем закоулкам лопнувшей и смердящей империи. А над всем этим бодро гремит разноголосый хор наших нетленных покойников.
«Слушайте, для пессимизма нет оснований. Трудности имеются, но неужели вы не замечаете, посмотрите, там, там и там, повсюду уже пробиваются ростки нового, - не устают повторять почившие, но неунывающие энтузиасты.
- Произошедшие перемены необратимы, никто уже не может повернуть страну назад, к старому коммунистическому режиму. Вчерашний партократ превращается в цивилизованного предпринимателя, бизнесмена. Видите, как естественно, в полном соответствии с логикой рыночных отношений, в нем пробуждаются добропорядочные инстинкты собственника. Таким образом, то, что вчера еще было тормозом, сегодня становится двигателем прогресса. Торжествуют непреложные законы социальной динамики и исторического развития. Нравится Вам это или нет, однако вся познанная нами необходимость красноречиво свидетельствует о неотвратимости Вашей свободы.
«Какакой-такой (ты так и хотел: какакой?) к бисовой матери свободы», - раздается вдруг зычный начальственный голос, доносящийся будто бы из-под тяжелого мраморного надгробия. – «Полно, голуби вы мои, довольно вы тут уже наворковали да накаркали. Видели мы эту вашу свободу, наелись досыта, благодарствуем! Свободу безнаказанно убивать, грабить, воровать одним и безропотно умирать от голода и болезней другим. Пора бы вам и угомониться. Развалили державу, пустили народ по миру, разбазарили все, что прошлые поколения создавали на протяжении веков, и еще про свободу талдычите. Как будто на Руси какая другая свобода была, кроме как разинская, пугачевская, кабацкая, пьяная да разбойничья. Не обольщайтесь, это у нас только пиджачок европейский, а нутро все то же: дикое, азиатское. Чуть зазевался, кнут в сторону, тут как тут кровушка да анархия. А что до вашего щебета о нашем чуде-юде, мужичке-предпринимателе, который нас, словно сивка-бурка, по каким-то там неотвратимым историческим законам возьмет да и вывезет вдруг на дорогу европейского прогресса, то удивляюсь, как вам, господа интеллигенты, за столько времени не осточертели ваши детские байки про грядущих мессий. Все вам, господа, что-то снится: то земщина и крестьянин, то индустриализация и пролетарий, а теперь рынок и буржуй в роли манны небесной и двигателя исторического прогресса. Не надоело ли, любезные, одно и то же дерьмо по разным коробочкам перекладывать. Сильная власть, закон и порядок, да уверенность в завтрашнем дне и сытый желудок, а еще непоколебимая вера в то, что мы, какие ни есть, все же к Богу на аршин ближе, чем все эти лощеные западные засранцы, которые ездят и учат, как нам жить надо».
«Вот насчет иностранцев святую правду сказали, тонко и справедливо подметить изволили», - со слегка визгливыми интонациями проверещал чей-то голосок из-под свеженасыпанного холмика. – «Насчет же нашего русского мужика позвольте с вами совершенно не согласиться. Да, пьет, пьет по-черному, и много чего, исключительно по широте своей натуры способен накуролесить. Зато душа какая, золотая душа, вся нараспашку, потому-то и ни в чем удержу не знает. Да и пьет-то он, родимый, почему? Неужто не знаем, кто его с умыслом всю жизнь спаивал. Везде это чесночное племя засело, всюду пролезли - и у власти, и в банках, и на телевидении. Открой любой журнал, и что увидишь: одни только Рабиновичи, Абрамовичи да Кагановичи. Русскому человеку в своем отечестве и податься, кроме как в кабак, некуда. Все отравили, все испакостили. Сначала полстраны голодом уморили, а другую половину в лагеря засунули. Да так дело обставили, чтобы мы их своими костьми еще и от немца спасли. Русский Иван – человек бесхитростный – всему верит. А теперь они с Америкой сговорились, для того чтобы нас окончательно извести. Ух, и ушлый народец. Да они повсюду: прячутся, маскируются. Вон артист Тихонов, Штирлиц наш,- вроде всю жизнь за своего проходил, а к старости каким шнобелем обзавелся. Зыкину взять – русская певица народная. Она и при Брежневе русская народная, и при Ельцине русская народная. Не тонет. А сам-то Ельцин? Вот и думай, что хочешь. Они и песни поют, они же и музыку заказывают, а православный – он, известное дело, безмолвствует, до поры до времени, конечно».
«Ото от цiх москалiв клятих за життя спокою не було, так i у трунi достануть. Годi вам хто зна що версти, - вмешался густой мужской бас. - Цiлих три сторiччя гнобили та катували бiдолашну Україну, знущалися, усе навкруги згубили, а зараз жиди виннi. Та ви ще гiрші за них. Maє рацiю той, хто казав, що ви взагалi тiльки ледачі раби та жебраки, а у нас саме в Укpaїнi народ вiльний живе. У нас найдавнiша у Европi демократiя, ще з часiв Запорiзькой сiчi складалась, ранiш нiж у той Швейцарiї. А ви ж маєте те, що маєте».
«Боже, до чего грустна наша снговщина», - тяжко вздохнул женский голос.
«Ну, а чего же вы ожидали, - важно и со значением барственно-бархатным голосом, стряхивая кладбищенскую пыль с лацканов пиджака, произнес представительного вида безвременно усопший господин демократ. – В течение 70 лет большевички старательно обрабатывали народ, оглупляли, уродовали, уничтожали его генофонд, в общем, вполне успешно осуществляли вивисекцию в объеме целой страны. В результате им удалось вывести новый антропологический тип под названием «простой советский человек», а теперь вы, милостивая государыня, изволите удивляться, что после столь основательно проведенного опыта этот советский гомункулус, этот новый Франкенштейн никак не может вписаться в нормальные рамки западной цивилизации. Помилуйте, да сколько столетий понадобилось европейским странам для того, чтобы добиться сегодняшних результатов. Бог даст, и лет эдак через 150-200, - с удовольствием вслушиваясь в звучание собственного голоса, продолжал представительный господин, - и мы тоже достойно впишемся, займем, так сказать, подобающее нам место в славной коалиции европейских культур. А пока...»
«Пока, пока, - грубо перебил его молодой и довольно нахальный мужской баритон. - Вам бы всем только языком молоть не по делу. Больше ни на что не пригодны! Меня лично и времечко, и страна наша, да и народ вполне устраивают. Нет претензий. Эх, я б еще свое пожил! Зря пожлобился, надо было этим сволочам-фирмачам зелененьких отстегнуть. Все Катька-стерва, из-за нее и нарвался... Ну, да чего уж теперь, теперь не поправишь. Вот ведь угораздил же бог попасть в компанию, нашли кореши, куда мои кости метнуть - сплошь одни шизики. И что вы тут плетете про нашего брата-предпринимателя, слушать тошно. На хрена мне, скажите, всякую дрянь, вроде вас, за бугор вытаскивать да еще на их светлый путь наставлять. Да там за всех вас скопом никто и ломаного цента не даст. А вот что туда тащить надо - это я лучше вашего и сам кумекаю. Да и что вы вообще понимаете. Классное время настало, то, что надо, наше время. Сколько возможностей, только успевай крутиться. Деньги сами в карманы сыплются. Ну где, в какой еще стране, сегодня такие бабки зашибить можно. Только голова на плечах должна быть, и характер мужской, твердый. Все путем, если на печи не лежать и не ныть, кто тебе бедному, разнесчастному, чего пожрать принесет. Шиш тебе, нету нянек, чтобы носы утирать. Теперь каждый сам за себя. Самая что ни на есть нормальная жизнь идет: естественный отбор, тест на выживание. Кто выжил – тот, стало быть, и прав. Потому как – биология, а супротив природы, известное дело, не попрешь. Эх, я б еще свое пожил, а то ведь как представишь, какие бабки! И мимо плывут!»
«Бобок, бобок, бабки, бабки, бабки, бобок...» - понеслось вдруг со всех сторон бормотание растревоженных в своих могилах покойников.
«Слышите, слышите, - прозвенел в воздухе чистый, по-юношески задорный голосок. - Народ просыпается. Стало быть, есть еще, есть надежда, что теперь-то мы устроим жизнь на новых и, наконец-таки, разумных началах, господа соотечественники».
Интермеццо для буревестников Апокалипсиса.
Пытаясь осмыслить то странное время, в котором сегодня живу, невольно обращаюсь к печальным страницам нашей истории. Нельзя не признать, что при всех тяготах нашего времени, с точки зрения политических и экономических условий, современная жизнь на нашей бывшей родине выглядит не в пример благополучней иных чудовищных лет такого недавнего прошлого. Да, удручающе много людей лишены средств к существованию, поставлены на грань физического выживания. Но люди старшего поколения могут напомнить жуткие своей повседневностью картины умирающих на улицах больших городов крестьян эпохи голодомора и коллективизации.
Гнетущее сознание полной незащищенности и абсолютного бесправия человека перед лицом государственного и уголовно-криминального, что, увы, слишком часто одно и то же, насилия. Но все же не сталинский ГУЛАГ с цепкими, пронизывающими всю страну щупальцами всемогущего НКВД. (Чем-чем, а «светлыми» страницами история нашего государства богата, есть с чем сравнивать, и это, пожалуй, основной и неисчерпаемый источник оптимизма). Бесспорно, можно вспомнить времена куда более страшные. Откуда же это ощущение безнадеги и ожидание худшего, которое еще впереди? В этом хотелось бы разобраться.
Одной из наиболее ощутимых утрат дня сегодняшнего является потеря ценностных ориентиров, смыслообразующей человеческого существования. И не только для людей, если не свято веровавших в коммунистические идеалы, провозглашаемые советским режимом, то, по крайней мере, в той или иной степени двоемыслящих ими. Подобный дефицит в приборах жизненной навигации сегодня испытывают порой и те, кого стражи идеологической невинности не без основания считали не совсем советскими или вовсе антисоветскими людьми.
Странно, но при всей губительной, изъеденной ложью атмосфере советского образа жизни, под постоянной угрозой доносов, шельмования и расправ, жить духовной жизнью было неизмеримо проще, даже комфортней. Узкие щели, образующиеся временами в занавесе идеологии, создавали дополнительное давление атмосфер свободы. И гуманитарная, и научно-техническая интеллигенция терпеливо выстраивалась в долгие очереди за тем или иным столичным журналом, несущим всем жаждущим глоток крамольного свежего воздуха, чтобы потом в курилках одного из бесчисленных НИИ или у друзей вечерами на кухне страстно обсуждать «Дом на набережной» или «Один день Ивана Денисовича». Глубина залегания духовной жизни индивидуума была, во-первых, одной из немногих возможностей почувствовать себя личностью в мире стандартизированных ценностей господствующей идеологии; во-вторых - одним из способов ухода и скрытой оппозиции к режиму. Структурирование личности происходило не на позитивной, а на негативной основе, не на соответствии заданным обществом идеалам, а, скорее, на отталкивании от них.
Кроме как в глубину жизни от советской власти деваться было некуда, поскольку поверхностный уровень существования оказался под ее тотальным контролем. Само время выталкивало в Вечность. Жить было не веселей, но куда как проще. Негативная связь с системой ценностей, навязываемой властью, духовно обеспечивала индивидууму позитивное существование внутри режима. Мыслящая личность зачастую сознательно, а еще чаще - в силу своей экзистенциальной невменяемости становилась в социальном плане аутсайдером с более или менее отчетливо сознаваемой нравственной харизмой хранителя огня, обладателя тайного эзотерического знания, гуигнгнма в стране йеху.
С распадом царства Великого Инквизитора канули в небытие и ценности, которые могла утверждать одна часть населения или же потихонечку ниспровергать другая. Образовался идейный вакуум, и вместо жестко альтернативного выбора «или - или» возникли многочисленные «и, и», сопровождаемые не менее многочисленными «но». От мышления в рамках бинарных оппозиций общество стало переходить к тринитарному мышлению. Тут-то и стали возникать известные трудности. Плюрализм, весьма плодотворный в области политического мышления, обернулся релятивизмом в сфере духовно-нравственной.
Есть ценностей незыблемая скала
Над скучными ошибками веков.
Живая, творческая иерархичность является аксиоматикой духовного существования личности. Внеиерархичность культуры может реализоваться лишь как процесс ее распада. Жизнь и как биологический, и как духовный феномен основана на принципе качественных различий. Не иерархично только небытие и, возможно, сверхбытие: Господь Бог. Но восхождение человека к Богу, к высшим уровням духовной жизни, как, впрочем, и соскальзывание его в небытие, уже предполагает наличие градаций.
Советская власть выстроила ложную иерархию ценностей, сила которой во многом зиждилась на подмене или своеобразной деформации христианских религиозных ценностей, оправдывавших антихристианские средства и цели коммунистической империи. Рухнув заодно с создавшей ее империей, ложная иерархия оставила после себя пустоту, и вместо состарившегося дьявола с традиционным кремлевским склерозом, откуда ни возьмись, налетел легион молодых и нахальных бесов различной идейной и политической окраски. В их пошлый и разухабистый хоровод со всем свойственным ей энтузиазмом была вовлечена и наша интеллигенция - вначале для того, чтобы, как обычно, строить жизнь «на новых и уже разумных началах», ведь чем черт не шутит, а после, чтобы путем всенародного демократического голосования выбирать между генералами от инферналии, который из них наименее инфернален.
Когда в свое время Горбачев впервые вымолвил чудовищное в устах генерального секретаря коммунистической партии слово «плюрализм», у русской интеллигенции на миг перехватило дыхание: «не может быть». Прошло семь-восемь лет, и бывший советский народ явно начал уставать от вожделенного, но непонятного плюрализма. Он потянулся к коммунистам и национал-патриотам, которые плюрализма не обещали, но посулили накормить, напоить, а также однозначно объяснить «кто виноват?» и «что делать?». Два вопроса, соотносимые на Руси с вопросом о смысле жизни. Рыночная экономика, приватизация, ваучеризация – вещи, может быть и премиленькие, но для обеспечения смысла существования, сами понимаете, вовсе непригодные. Жизнь без идеологии – дело хорошее. Идеология нивелирует личность, заменяет мыслительный процесс набором готовых мировоззренческих клише, подменяет фабричной штамповкой многообразие сложной внутренней жизни. Долой идеологию! Но зачем же вместе с ней избавляться и от идеалов? Идеология человека оглупляет, но отсутствие идеалов не менее действенным образом его оскотинивает.
Борьба с ложными ценностями не должна оборачиваться борьбой с ценностями в целом. – А, это мы уже проходили – брезгливо поморщатся беззаветные поборники тотального плюрализма. – Сначала объявляются какие-то вечные непреходящие ценности, потом находятся люди, которые только и знают, что это такое, а затем тянется кровавая череда жертвоприношений во славу этих «незыблемых» истин.
Исторически все, вроде, так и выглядит. Однако слишком часто мы путаем следствия и причины. В сущности, любая идея вполне может быть использована как гильотина. Но без идей, к счастью или к несчастью, человечество жить не может, в этом то ли его видовая сущность, то ли родовое проклятие. To, что время от времени появляются любители торжественно провозгласить свою монополию на истину и объявить газават всем инакомыслящим, еще не отменяет существования истин как таковых. Даже для тех, для которых понятие истины якобы не существует, само ее отрицание неизбежно принимается за истину.
Иерархичность является онтологической характеристикой Бытия. Полное уничтожение принципа иерархии и ложная иерархизация идеологических химер, рожденных в недрах современных социальных структур, ведущая к иссякновению Бытия - это только два способа борьбы ничто с Бытием. Динамический, творческий характер присущ истинной иерархии; любая статика, окостенение структуры оборачивается вампиризацией иерархических ценностей, порождает мир духовных оборотней. Вампиризация часто страшней, чем голое разрушение, так как призрак бытия до времени скрывает небытие. Такое фантомное бытие, по сути, является лишь химерой небытия. Смысл культуры - борьба человека с небытием (прежде всего, в самом себе), это метаисторическая миссия личности. Поэтому процесс сотворения мира – не единоразовый акт, а перманентное состояние человека и мира, мира, в котором человек выступает содемиургом Творца. Нивелировка, которой подвергается личность в современном мире, - проявление духовной энтропии, прорыв небытия в Бытии, в этом тихий трагизм сегодняшней ситуации. В раскрытии глубинной внутренней иерархичности мироздания, в головокружительном восхождении по бесконечной лестнице качественных различий реализуется кровное единство Бытия и Культуры. Отсутствие качественных различий равно присуще лишь состояниям небытия и Сверхбытия. Здесь, между Бытием и небытием, лежит основополагающий акт свободы как переход от бесконечной потенции в качественную, но по необходимости конечную действительность. Так реализуется воля к Бытию и к культуре. Бытие ставшее, застывшее, отторгнутое от своих бесконечных потенций, не преобразующее хаос, а только пытающееся отгородиться от него, распадается и распыляется в ничто, утрачивая животворящую связь с бесконечным. Время, не проросшее в человеке изнутри, не оплодотворенное Вечностью, порабощает человека. Время, не пробившееся к Вечности - мертвое время, оно деградирует во время-пространство, и жизнь, лишенная глубины, жадно растекается в ширину. Это называется повсеместно борьбой за жизненное пространство. Но «жизненное пространство» - это лишь кладбище усопших времен, где материализованное нашим существованием время впадает в небытие. В человеке Бытие не только приходит к осознанию самого себя, но и к осознанию ничто. Оно влечется и, в то же время, отталкивается от ничто. Борьба с ничто и влечение к ничто приводят в движение скрытые пружины Бытия и Культуры. Здесь же возникает проблема самоубийства Культуры как абсолютного выбора небытия. Перед таким выбором мы и стоим сегодня.
Общество, которое в течение столь долгого времени поколение за поколением воспитывалось на образе врага, отпущенное на свободу и предоставленное самому себе, неизбежно должно было быть пленено стихией тотальной агрессии, какими бы красивыми лозунгами эта страсть к разрушению во имя самого разрушения не прикрывалась. Воля же к созиданию оказалась у нас полностью атрофированной. В больном обществе любая позитивная идея, как здоровая клетка в пораженном раковой опухолью организме, грозит мгновенно переродиться в злокачественную. Идея социальной справедливости способна снова загнать полстраны в лагеря, а идея национального возрождения - привести к окончательному вырождению нации. В то же время жизнь, не озаренная изнутри идеей высшего смысла, как показывает опыт западного обывателя, не слишком завидна. Высокий материальный уровень жизни - цель заманчивая, но ее достижение само по себе еще не обеспечивает качества существования. И вариант безмятежного жителя города Гаммельна, когда, как писал Гоголь, «у иного человека так душа зарастет телом, что страшно желать ему счастья и здоровья», у меня лично восторга не вызывает.
Гражданское общество, правовое государство, свобода совести и слова являются только необходимыми условиями, стимулирующими духовно-нравственное развитие личности. Когда они становятся самоценными, то средства опять подменяют цель, и личность снова приносится в жертву на алтарь то ли демократического, то ли тоталитарного молоха. И мы еще раз оказываемся на распутье между извращенной демонической духовностью и пошлой бездуховностью творимого нами мира. В котором, впрочем, одно всегда беременно другим.
И вот сегодня, когда вся мерзость нашей дремучей, безблагодатной души выходит наружу гноем продажной и подлой власти, кровью тысяч безвинных жертв, невольно задаешься вопросом: какого очередного монстра готовится произвести на свет наша родная, столь щедро плодоносящая почва. Какой новый негативный урок спешим мы преподать другим народам? И что ждет тебя за порогом третьего тысячелетия, непостижимый народ, дотянувшийся в своей культуре до Бога, и повернувший историю лицом к апокалипсису?
ЭСХАТОЛОГИЧЕСКИЙ МИФ ЦАРСТВА ВЕЛИКОГО ИНКВИЗИТОРА
Универсальная символика романов Достоевского помогает глубже осмыслить парадоксальные реалии современного мира. Над философским смыслом «Легенды о великом инквизиторе» размышляли русские мыслители «серебряного века», услышавшие в ней грозное пророчество грядущих судеб России. Но и теперь, после многолетнего опыта существования в царстве великого инквизитора, невольно открываешь для себя все новые и новые пласты тех духовных проблем, которые с поразительной чуткостью выявил и выразил творческий гений прозорливейшего из русских писателей.
М. Хайдеггер в ХХ веке писал о гибельных для мира последствиях, к которым приводит забвение Бытия. В конце ХIХ века Достоевский предостерегает об опасности затмения в человеке образа Божьего. И то, и другое - вещи в основе своей слишком взаимосвязанные, взаимозависимые. Есть точка последней духовной глубины, где душа человека органически сращена с душой мироздания, и распад этой глубинной связи между человеком и Бытием неминуемо приводит к их взаимному разрушению. Корни экологического кризиса мира в духовном кризисе человеческой души. В этом контексте обратимся еще раз к идейной проблематике «Легенды о великом инквизиторе».
Легенда, рассказанная Иваном Алеше, - его мировоззренческое кредо, философское обоснование причины, почему он «свой билетик на мировую гармонию спешит почтительнейше возвратить». В основе бунта Ивана - высокий нравственный пафос. He случайно в тексте романа легенду предваряет его полный горечи и сердечной боли рассказ о неисчислимых людских страданиях, жуткие картины мучений детей. «Можно сказать, что здесь восстает на Бога божеское же в человеке, - отмечает В.В. Розанов, - именно, чувство в нем справедливости и сознание своего достоинства». В защиту справедливости и выступает инквизитор, как прокурор на бракоразводном процессе, который Иван, от имени страждущего человечества, ведет с Богом. Он - друг Иова, который в тяжбе Иова с Богом безоговорочно берет сторону Иова. «Оглянулся я окрест себя, и душа моя страданиями человеческими уязвлена стала...» - мог бы повторить Иван вслед за Радищевым. В недостатке любви к человеку, связанном со слишком высокой требовательностью к нему, упрекает и инквизитор Христа: «Иль Тебе дороги лишь десятки тысяч великих и сильных, а остальные миллионы, многочисленные, как песок морской, слабых, но любящих Тебя, должны лишь послужить материалом для великих и сильных?» Странно только, почему бунтующий против самих основ мироздания, построенного на зле и страданиях, и обвиняющий Бога в отсутствии истинного сострадания к людям Иван признается Алеше в невозможности любить ближнего: «Чтобы полюбить человека, надо, чтобы тот спрятался...» Как в один и тот же момент в человеке может совмещаться благородное негодование до готовности бросить вызов самому Богу за архитектурный проект мироздания, выстроенного на слезах и крови людей, и полное отсутствие той самой любви к людям, во имя которой и предпринят этот метафизический бунт? Похоже, что сам Иван страдает тем недугом нравственного максимализма, в котором он, с позиции Великого инквизитора, и упрекает Христа. Он сводит счеты с самим собой за поруганную веру в идеал человека, с которым конкретный живой человек так оскорбительно не совпадает.
«Наша интеллигенция, - писал Н.Бердяев, - верит не в Бога, а в идею Бога»1. Борьба Ивана и его идейного альтер эго, великого инквизитора, с Богом и ведется во имя веры в идею Бога. «Но мы скажем, что послушны Тебе и господствуем во имя Твое, - объясняет инквизитор Христу, - мы их обманем опять, ибо Тебя мы уже не пустим к себе». «Один старый грешник, - приступает Иван к своей теме, - сказал в прошлом веке, что если бы не было Бога, то следовало бы его выдумать. И не то странно, не то было бы дивно, что Бог в самом деле существует, но то дивно, что такая мысль - мысль о необходимости Бога - могла залезть в голову такому дикому и злому животному, как человек: до того она свята, до того трогательна, до того премудра и до того она делает честь человеку».
По сути, уже здесь, в самом начале разговора в трактире между братьями, Иваном заявлен основной идейный смысл борьбы великого инквизитора с Христом - это спор о сущности человеческого бытия, дискуссия об онтологическом статусе личности. С предельной четкостью проблему формулирует старик-инквизитор: «Клянусь, человек слабее и ниже создан, чем Ты о нем думал. Может ли, может ли он исполнить то, что и Ты? Столь уважая его, Ты поступил, как бы перестав ему сострадать, потому что слишком многого от него потребовал, - и это Тот же, Тот, Который возлюбил его более самого Себя! Уважая его менее, менее от него и потребовал, а это было бы ближе к любви, ибо легче была бы ноша его. Он слаб и подл». По убеждению инквизитора Христос, ориентируясь на собственный духовный рост, задал ложную онтологическую фокусировку личности, предъявил слишком высокий уровень бытийствования, которого подавляющее большинство людей по самой своей природе не способно достичь, другими словами, слишком завысил планку реальных возможностей человека как такового. И тем самым, в силу грубого метафизического просчета, обрек его на страдания, ибо взвалил на его плечи непосильную ношу экзистенциальной свободы и духовной ответственности. Такую степень свободы и ответственности способны вынести лишь немногие избранные, а что делать миллионам обыкновенных людей? Взять на себя заботу них, слабосильных и ничтожных, понизить «планку» в соответствии с действительными возможностями человеческой натуры - в этом и состоит, по убеждению великого инквизитора, подлинная любовь к человечеству, во имя которой церковь «исправила подвиг» Христа. Духовная свобода - это зло, она делает человеческое существо абсолютно несчастным. Здание человеческого счастья может быть построено только на тех трех великих принципах, которые Иисус в свое время самонадеянно отверг - на чуде, тайне и авторитете. В своем самостоянии человек неизбежно оказывается в пустоте, ему нужны внешние опоры, даже если эти опоры оборачиваются для него узами.
Розанов говорит о понижении психического уровня человека как условии достижения счастья по рецепту великого инквизитора. И действительно, рефлектирующие герои, обладающие сложной внутренней организацией, зачастую ловят себя на остром чувстве зависти к людям, живущим в примитивном, но устойчивом филистерском мирке2. В каком-то смысле признание черта, являющегося к Ивану Карамазову, о его желании воплотиться в семипудовую купчиху, является экстраполяцией стремлений самого Ивана убежать от внутренних противоречий, раздирающих душу, к простейшим, растительным формам существования. «Миллионы счастливых младенцев» как свой вариант мировой гармонии и обещает инквизитор Христу. Только такой рай исторически и возможен на Земле. Спор идет об онтологическом достоинстве человека. Христос видит его в реализации данной человеку духовной свободы. Старик-инквизитор - в безмятежном существовании, нe отягощенном муками личного нравственного выбора. «Они ниспровергнут храмы и зальют кровью землю», - такие всходы свободы предвидит он. «Исходя из безграничной свободы, я прихожу к безграничному произволу», - подтверждает своим выводом его правоту другой герой-идеолог Достоевского, Шигалев. От Вавилонской башни до Освенцима - вот исторический путь свободы, во имя которой Христос принял крестную муку и смерть, ибо начав возводить Вавилонскую башню, люди, как и предрекал инквизитор, кончили антропофагией.
Исторический кошмар человеческого существования приводит Ивана к своеобразной мировоззренческой дилемме: если есть страдания, то любая будущая мировая гармония, которыми она оплачена, тем самым безнадежно дискредитирована и по совести неприемлема, если же мировой гармонии как Бога и божьего замысла о мире не существует, то значит «все позволено», то значит «кровь по совести» и антропофагия - норма жизни. Отсюда следуют два взаимоисключающих вывода:
1) постараться собственными силами переустроить мир, по возможности исключив или хотя бы сведя к минимуму страдания в нем;
2) отбросив любые моральные условности и встав по ту сторону добра и зла, максимально реализовать в этом мире свою абсолютную свободу (путь «освистания морали», о котором писал Николо Аббаньяно).
Эти две, казалось бы, логически противоположные установки парадоксально сочетаются в мироощущении героя. И, видимо, они неизбежны, когда мучимый Богом атеист Иван Карамазов продумывает до конца концепцию личности как существа исторического. Он оказывается на развилке, исходя из проекта человека, предпринятого современной цивилизацией.
Такое представление о природе человека приводит к жесткой альтернативе: или тотальное давление власти, защищающей человека от самого себя и заложенных в нем разрушительных инстинктов, сакральной власти, опирающейся на чудо, тайну и авторитет, или же - разгул хищнического начала, безудержное самоутверждение более сильных индивидуальностей за счет более слабых. Недаром Алеша оценивает идеологическую программу великого инквизитора как «невозможное qui pro quo» (одно вместо другого), как чудовищную подмену. Да и сам старик-инквизитор не скрывает от своего пленника то, что «мы давно уже не с Тобой, а с ним». С ним, т.е. со «страшным и умным духом, духом самоуничтожения и небытия», с тем великим духом, который искушал Христа в пустыне. По убеждению инквизитора, именно искусителю, а не Христу была явлена истина человеческой природы и человеческого блага, и истина эта прозвучала как три вопроса, обращенных премудрым духом к Христу: «... сочините три вопроса, но такие, которые... выражали бы, сверх того, в трех словах, в трех только фразах человеческих всю будущую историю мира и человечества ... Ибо в этих трех вопросах как бы совокуплена и предсказана вся дальнейшая история человеческая и явлены три образа, в которых сойдутся все неразрешимые исторические противоречия человеческой природы на всей земле». Три вопроса, с точки зрения инквизитора, раскрывают всю проблематику человеческой сущности и человеческого существования. Они универсально и исчерпывающе описывают «все неразрешимые исторические противоречия человеческой природы на всей земле». Тем самым личность, взятая только в ее историческом аспекте, абсолютизируется и в этом качестве выступает как единственный и суверенный выразитель всей полноты человеческой природы. Человек рассматривается лишь как субъект истории, и человеческая сущность оказывается целиком детерминированной ходом исторического процесса. Сам же исторический процесс, полностью определяемый из самого себя и разворачивающийся в силу исключительно имманентных причин, неизбежно выхолащивается, теряя метаисторические цели и задачи, изначально присущие религиозному мироощущению. Из реального бытия исчезает тот уровень существования, который и является источником веры. В процессе операции по выявлению исторической правды о человеке он оказывается успешно ампутированным. И тогда относительные исторические ценности приобретают абсолютный сакральный статус. Как поясняет инквизитор: «Ибо тайна бытия человеческого не в том только, чтобы жить, а в том, для чего жить. И так будет до скончания мира, даже и тогда, когда исчезнут в мире и боги: все равно падут пред идолами». Чудо, тайна и авторитет становятся орудиями духовной подмены, псевдорелигиозными символами идеологической власти. Они - основной генератор сакрализации исторического пространства, лишенного метаисторических перспектив.
У ливанского писателя-мистика Джебрана Халиль Джебрана есть притча: раз в сто лет Иисус Назарянин встречается с Иисусом Христом в саду на холмах Ливана. Они ведут долгую беседу, и всякий раз Иисус Назарянин, уходя, говорит Иисусу Христу: «Друг мой, боюсь, мы никогда, никогда не сговоримся»3. Языком притчи выражен катастрофический раскол между исторической и метаисторической правдой о мире, земным и божественным началами человеческой природы. Этот раскол проходит через душу страдающих героев Достоевского, и протест уязвленного в ней высшего начала принимает демоническую форму, находит выход в метафизическом бунте. «Мой герой, - объясняет сам Достоевский, - берет тему, по-моему, неотразимую: бессмыслицу страдания детей, и выводит из нее абсурд всей исторической действительности». Может ли чувство справедливости, присущее представителям рода человеческого, безропотно смириться с подобной действительностью? Напрашиваются три решения этой темы: или Бога нет, или замысел Его не удался, или Сам Творец не заслуживает доброго слова. Любое из этих трех решений, как уже было сказано, подразумевает, по крайней мере, два противоположных выбора своей жизненной позиции: или осуществить глобальную перестройку всего неудачно сколоченного мироздания, или же принять мир таким, каков он есть, отбросить ненужные сантименты и самому поудобнее в нем устроиться. Герой Достоевского слишком широк, он вбирает в себя обе эти возможности. Несовместимые в прагматической линии жизненного поведения, они легко сочетаются друг с другом как две формы выражения метафизического бунта героя. Они и не требуют реализации, они должны быть лишь манифестированы.
Абсолютное отрицание мира, тотальное неприятие исторической действительности придает сверхличностный смысл существованию героя. Так полная негативность на деле оборачивается позитивностью. Бунт, начавшийся как естественная реакция на попранное чувство справедливости, постепенно становится средством самооправдания и самоутверждения личности. Жить бунтом - значит не нести бремя личной ответственности за ложь мироздания, поскольку, как известно, «ад - это другие», а «царство Божие - внутри нас». Бунт, перефразируя М.М. Бахтина, обеспечивает герою своеобразное «алиби в бытии». «Что мне в том, что виновных нет и что я это знаю, - горячо доказывает Иван, - мне надо возмездие, иначе ведь я истреблю себя». Однако, высоко вознося над миром «единственное абсолютное знамя» бунта, Иван, устами своего героя, весьма скептически оценивает перспективы такого бунта в соответствии со своим представлением о человеческой природе. Люди потому и бунтовщики, что никогда не могут быть свободными, бунт - радикальное выражение крайней степени несвободы, пароксизм остро переживаемого чувства своей зависимости до жажды самоистребления бытия как фундаментальной причины собственной порабощенности. «Убедятся тоже, что не могут быть никогда и свободными, потому что малосильны, порочны, ничтожны и бунтовщики... Они порочны и бунтовщики, но под конец они-то станут и послушными...» - заключает великий инквизитор.
3аявка человека на то, чтобы рассматривать себя как онтологический центр мироздания – несостоятельна. Претензия на узурпацию центра Вселенной исторически реализуется как строительство страшной Вавилонской башни - символа метафизического бунта, бунта против существующей иерархии духовной власти. Сам принцип иерархии становится главным объектом бунта, предпринятого человеком во имя торжества справедливости. Однако тотальная борьба со злом имеет свои искушения, как раз и связанные с ее тотальным характером. Из всех форм сладострастия одна из самых прельстительных - это сладострастие глобального отрицания, соблазн Ничто как жажда абсолютной, добытийственной чистоты. Нравственный максимализм, провозгласивший своим лозунгом «все или ничего», по мере разочарования, неизбежно наступающего от понимания тщетности попыток обрести все, с удвоенной силой начинает утверждать себя в достижении Ничто. Это похмельная диалектика бунта. Дракон, сраженный в бою змееборцем, оживает в самом змееборце и от души рукоплещет его победе.
В этой связи характерен один из эпизодов сострадающего человечеству Ивана с Алешей. На вопрос Алеши: «... неужели имеет право всякий человек решать, смотря на остальных людей: кто из них достоин жить и кто более не достоин?» - Иван отвечает: «К чему же тут вмешивать решение по достоинству? Этот вопрос всего чаще решается в сердцах людей совсем не на основании достоинств, а по другим принципам, гораздо более натуральным. А насчет права, так кто же не имеет права желать?
- Не смерти же другого?
- А хотя бы даже и смерти? К чему же лгать перед собою, когда все люди так живут, а пожалуй, так и не могут иначе жить».
Как тонко подметил Р. Гвардини: «Все это можно было бы еще понять, если бы речь шла только о диких желаниях сердца, раздираемого страстями. Но Иван возводит зло, порождаемое сердцем, в категорию духа. Он делает из этого принцип»4. Как бы то ни было, но провозвестник и знаменосец бунта Иван венчает свой мятеж фигурой великого инквизитора. Казалось бы, поучительный пример того, как бунтарь пролагает дорогу тоталитарной власти, и попытка разрушения одной иерархии приводит к неминуемому возникновению другой, еще более жесткой иерархической системы. Ho, во-первых, как уже говорилось, бунт - вовсе не путь к духовной свободе, он - парокcизм несвободы, а, во-вторых, царство великого инквизитора - это и есть высшее проявление бунта, бунта, в котором сама история восстает нa свои метаисторические корни, бунта, в основании которого лежит шулерская подмена иерархии духовных ценностей.
Р. Гвардини, обращаясь к «Легенде о великом инквизиторе», так отмечает произошедшие метаморфозы: «Свободу они заменили «авторитетом». Дух - «чудом», истину - «тайной», под которой подразумевается магия»5. Подмена совершается сознательно, во имя счастия людей, и именуется «исправлением подвига». По мнению инквизитора, она соответствует трем насущным потребностям человеческой натуры: «пред кем преклониться, кому вручить совесть и каким образом соединиться наконец всем в бесспорный и согласный муравейник...» Состояние счастья достигается посредством лоботомии. Человек целиком превращается в историческое животное, вместе с совестью, свободой выбора, стремлением к истине у него ампутируется вся духовная сфера, которая и является видовым отличием и смыслом существования рода человеческого. Благодаря такой вивисекции бесследно редуцируется именно тот уровень бытийствования, благодаря которому человек и является человеком. С этого момента можно говорить только о человеческой особи, но невозможно апеллировать к человеческой личности. «Слабый человек» великого инквизитора - это человек толпы, представитель массового сознания, воплощение хайдеггеровской категории «man». Ставка на человекоминимум, как стремление облегчить человеку его «ношу» и тем осчастливить, неотвратимо приводит бунтарей-гуманистов к выбору Исава, променявшего первородство на чечевичную похлебку. «Накорми, тогда и спрашивай с них добродетели!» - вот что напишут на знамени... », - убежден инквизитор. Ибо «хлеба земные» определяют цель человеческих стремлений, все остальное - надстройка. Правда, старик-инквизитор понимает и другое, что «без твердого представления себе, для чего ему жить, человек не согласится жить и скорей истребит себя, чем останется на земле, хотя бы кругом его все были хлебы». Во имя удовлетворения этой потребности и совершается подмена. Происходит конспиративное аннулирование Бога из истории, его абсолютное трансцендирование за пределы человеческого бытия. Санкцию божественного узурпирует сама история, вернее, те немногие избранные, которые считают себя ее творцами. Метафизика их власти и основывается на сакральном характере той реальности, творческую энергию которой они используют для искоренения самой этой реальности из процесса истории. В результате из человеческого существования исчезает та вертикаль, которая является гарантом духовного трансцендирования личности, ее способом коммуникации со сверхличностными ценностями, искажается смысл истории, заложенный в самом ее основании, истории - как Богообщения. И унылая историческая горизонталь, лишенная метаисторических задач и целей, зачаровывает смертельно затосковавшую душу, как светом Фаворским, болотными огоньками стремительно возникающих и гаснущих идеологий. Об этой неистребимой потребности человека в реализации духовного смысла своего существования, которое и является фундаментальной характеристикой человеческого бытия, говорит Достоевский устами старца 3осимы: «Бог взял семена из миров иных и посеял на сей земле и взрастил сад Свой; и взошло все, что могло взойти, но взращенное живет и животворит лишь чувством соприкосновения своего с таинственным миром иным, если ослабевает или уничтожается в тебе сие чувство, то умирает и взращенное в тебе. Тогда станешь к жизни равнодушен и даже возненавидишь ее».
Искусство, философия, религия призваны отвечать на вечные вопросы, поставленные своим историческим временем. Вечность глядится в нас через историю. Только это и придает истории смысл. В человеческой личности, в разворачивании присущего ей творческого духа и происходит встреча, сопряжение метаисторического и исторического начал. Здесь высшая точка онтологического самостояния человека, человека, являющегося, по мысли Н.Бердяева, со-демиургом Творцу.
Все попытки вывести сущность человеческой природы из идеи исторического процесса как начала целиком автономного и самодостаточного, не могут не приводить к все новым и новым попыткам строительства Вавилонской башни. Символ Вавилонской башни - это путь чисто внешних усилий, стремление, ничего не изменяя в себе самом, при помощи одной только воли и интеллекта достичь небес и низвести их на землю. Идея Вавилонской башни, по сути, противоположна идее лестницы Иакова как кропотливой внутренней работы, ведущей к преображению самой личности, как постепенного, ступень за ступенью, восхождения ввысь, как наращивания духовной вертикали. Человек свободен в выборе пути: он может строить свою Вавилонскую башню и жить вызовом Богу, и может начать восхождение по лестнице Иакова и жить ответом на вызов Бога. Но первый путь - и об этом трагической судьбой своих героев предупреждает нас Достоевский, - это путь к самоуничтожению, дорога в Ничто. Недаром инквизитор именует дух, искушавший Христа в пустыне, «духом самоуничтожения и небытия». Да и сам Иван, автор «Легенды», в конце своей беседы с Алешей так комментирует свою идею мироустройства и ее исторические перспективы: «Он (инквизитор) видит, что надо идти по указанию умного духа, страшного духа смерти и разрушения, а для того принять ложь и обман, и вести людей уже сознательно к смерти и разрушению, и притом обманывать их всю дорогу, чтобы они как-нибудь не заметили, куда их ведут, для того, чтобы хотя бы в дороге-то эти жалкие слепцы считали себя счастливцами».
Уничтожение духовной основы жизни приводит к тому, что человек рассыпается и сводится лишь к сумме психических реакций, которые можно умело направлять с помощью современных идеологических технологий. Историческая судьба таким образом запрограммированного человечества сродни участи заботливо откармливаемого рождественского гуся.
И сегодня спор о природе человека, об его онтологическом статусе все еще в самом разгаре и принимает все более острые формы. Метафизический бунт, начавшийся с утверждения о смерти Бога, похоже, заканчивается смертью самого человека. Стараниями современной культуры человек был тщательно деконструирован вплоть до собственных гениталий, и именно в этом предмете была обнаружена самая примечательная особенность его существа.
И вот теперь мы переживаем ситуацию, когда взращенная нами и, в то же время, взрастившая нас цивилизация представляет реальную угрозу основам жизни. Духовное самоистребление человека оборачивается физическим уничтожением самого бытия. Микро- и макрокосм, человек и мир взаимообусловлены, сплетены в единство незримыми духовными нитями, разрыв которых всегда гибелен. Антропологическая катастрофа - источник иссякновения бытия. Время, не раздвинувшее свои собственные границы, не проросшее в Вечность, история, в своем стремительном движении лишенная метаисторических горизонтов, духовно не обеспеченная - расширяет черные дыры небытия в мироздании. Так надежно осуществляется в мире дело «умного и страшного духа, духа разрушения и смерти». И поэтому персонажи другого произведения Достоевского, «Бобок», с неотвратимостью венчают собой светлую историческую перспективу воплотившегося на земле царства великого инквизитора даже и не догадываясь о той ноше, которая так и не обременила их плечи. Впрочем, эти «очаровательные» персонажи только иллюстрируют собой старую истину о том, что ношу духовной ответственности снимает лишь духовная смерть.
1 Н.А. Бердяев. Новое религиозное сознание и общественность. Цит. по: О великом инквизиторе: Сборник М.: Мол. Гвардия, 1991. - С. 227.
2 Например, герой романа Германа Гессе «Степной волк» Гарри Галлер: «...какая-то сильная, тайная страсть постоянно влекла его к мещанскому мирку, к тихим, приличным семейным домам, с их приятными садиками, сверкающими чистотой лестницами, со всей их скромной атмосферой порядка и благопристойности». Г.Гессе Избранное, М.: Худ. лит., 1977. С.252.
3 Джебран Халиль Джебран. Избранное. Л.: Худ. лит , 1986.- с. 256. 4 Р
4 Гвардини. Человек и вера. Брюссель, 1994 С. 151-152
5 Там же, с. 125
- 250 просмотров
Добавить комментарий